Главная / Публикации / К. Паризо. «Модильяни»

На фронте кровь и сажа, в Париже вернисажи

А они все не возвращаются — те, что так лихо уходили на войну, втыкая цветочки в дула своих ружей, ведь почему бы не потратить несколько недель, чтобы свести счеты с врагом! Бойня затягивается. Противоборствующие силы увязают в ней все глубже. Трагедия длится, и нет ей конца. Вести о тех, кто на фронте, теперь доходят до монпарнасских кафе через военных, получивших увольнительную, или приходится питаться слухами, переходящими из уст в уста.

В одном и том же сражении 11 мая 1915 года Брак ранен в голову, а Моисей Кислинг в грудь штыковым ударом. В сентябре приходит черед Блеза Сандрара, потерявшего руку в ходе наступления в Шампани. Все трое были изначально приписаны к одному полку, теперь они комиссованы. Анри Годье-Бжеска убит 5 июня 1915 года, ему было всего двадцать четыре. 17 мая 1916-го осколком снаряда в голову ранен Аполлинер. Весной 1917-го Фернана Леже и Цадкина настигнет химическая атака. С германской стороны погибнут Август Маке, павший 26 сентября 1914 года на фронте в Шампани, и Франц Марк, убитый под Верденом в 1916-м. Итальянец Умберто Боччони, в 1915 году ушедший на фронт добровольцем, насмерть размозжит себе череп при падении с лошади. И Рене Дализ, друг детства Аполлинера, подобно стольким другим, тоже отдаст жизнь за Францию...

Когда Моисей Кислинг, из-за ранения признанный окончательно негодным к ратной службе, возвратился в Париж, он застал Амедео в самом прискорбном состоянии. Разбитый физически и морально, тот корил себя, что струсил, не ушел со всеми на фронт. Умница Кислинг с его чувствительностью, культурой, великодушием и деликатностью сумел понять терзания друга и взял его в некотором смысле под свое покровительство. Мало-помалу они заново обрели вкус к жизни, и совместная работа опять стала для них радостью. В облепленных пожелтевшими фотографиями стенах мастерской Моисея на улице Жозефа Бара царил уют, она хорошо отапливалась, вина было вдоволь, и друзей, забредавших сюда, встречали с горячим радушием.

Вскоре Кислинг получает наследство — двадцать пять тысяч франков — по завещанию своего друга, американского скульптора Чепмена Чендлера, чей самолет погиб, рухнув в море. Примерно тогда же он объявляет о помолвке с Рене Гро, дочерью офицера республиканской гвардии. Она тоже художница, работает под псевдонимом Рене Жан и посещает занятия в Академии Рансон, только что обосновавшейся на улице Жозефа Бара.

Накануне бракосочетания, которое намечалось на один из летних дней и должно было состояться в мэрии Шестого округа, Моисей пригласит Блеза Сандрара, Макса Жакоба, Андре Сальмона, Симона Мондзена, Амедео и еще нескольких друзей в свою мастерскую на большую пирушку — поминки по юной холостой жизни.

Пришпоренное Первой мировой войной, искусство авангарда воспользовалось этим весьма ощутимым толчком, чтобы захватить власть над Парижем. Коль скоро официальные салоны закрылись, на первый план выступила частная инициатива, жизнь богемы забурлила — стали устраивать выставки, давать концерты, организовывать поэтические чтения.

Для начала стилист Жермена Бонгар, сестра кутюрье Поля Пуаре, провела в своем магазине на улице Пентьевр серию выставок. Их там было по меньшей мере три, а сверх того множество литературных и музыкальных вечеров. Матисс в письме от 22 ноября 1915 года писал своему другу, художнику Шарлю Камуэну, что мадам Бонгар заполнила свой дом картинами, которые она нахватала где ни попадя и теперь собирается продавать.

В марте 1916 года Амедео принял участие во второй из этих выставок, представив там несколько черно-белых рисунков. Это был изысканный авангардистский вернисаж, где наряду с ними фигурировали работы Дерена, Роже де Ла Френе, Макса Жакоба, Моисея Кислинга, Мари Лорансен, Фернана Леже, Липшица, Маревны, Матисса, Амедея Озанфана, Пикассо и Джино Северини. У мадам Бонгар была-таки коммерческая жилка. Она условилась с художниками, что, получив их произведения, взамен берется бесплатно одеть их жен.

Никогда еще жены художников не разгуливали в таких элегантных нарядах, как в ту пору.

Одновременно в Америке, на Пятой авеню Нью-Йорка, под общим названием «Figureheads» (так по-английски именуют резные деревянные головы, что некогда украшали носы античных кораблей) выставляются две скульптуры Амедео; это выглядит довольно странно, если принять во внимание, что французский художественный рынок по причине войны был практически закрыт. Вернисаж состоялся в «Модерн гэллери» и продлился две недели, с 8 по 22 марта 1916 года, его организатором был мексиканский карикатурист Мариус де Саяс. Две работы из пятнадцати выставленных принадлежали Амедео. Он был единственным, кто предложил туда скульптуры из камня. Прочие были деревянными, гипсовыми или металлическими. Наперекор военному времени доставить в Нью-Йорк на борту судна скульптуры Амедео и еще одну работу Бранкузи — эту задачу взял на себя Люсьен Лефевр, директор «Лефевр-Фуан», магазина художественных принадлежностей, расположенного по двум адресам: в доме номер 19 на улице Вавен и номер 2 на улице Бреа.

Тем, что его имя уже имело хождение в Америке, Амедео был обязан Полю Гийому, который усердно пропагандировал там современное искусство. Модильяни в ту пору был в Нью-Йорке небезызвестной персоной, упоминания о нем встречаются в двух номерах журнала «291» — ежемесячника, выпускаемого руководимой де Саясом «Галереей 291». Первая из опубликованных там статей с одобрением отзывается о его чувственном восприятии натуры, вторая расточает похвалы его манере одеваться: пиджаку с жемчужно-серой подкладкой, под которым виднеется бледно-зеленый дамский жилет, белому галстуку из атласного шелка, шляпе с круглыми полями, рубашке в белую и голубую клетку, замшевым штиблетам со шнуровкой. «Эта одежда произведет фурор. Модильяни станет последним криком моды». Журналист, написавший это, видел Амедео за кулисами европейского вернисажа, ведь в Америку он, само собой, не поехал.

Следующая групповая выставка состоялась в июне 1916-го, в «Кабаре Вольтер» в Цюрихе. Согласно каталогу, Модильяни представил туда два рисованных портрета эльзасского художника и скульптора Жана Арпа. Другие произведения этой экспозиции принадлежали Кислингу, Августу Маке, Надельману, Пикассо, Жану Арпу и Марселю Жанко — румынскому иллюстратору, архитектору и художнику. Фигурировали там и «Слова на свободе» — визуальные поэзы футуриста Маринетти.

В 1916 году Беатриса наконец бесповоротно оставила Амедео, променяв его на «тень Родена», как прозвали в насмешку миланского скульптора Альфредо Пина, которого она в свой черед бросит ради короткой интрижки с очень юным, но и весьма скороспелым будущим писателем Реймоном Радиге, которому в 1917-м предстоит стать другом Жана Кокто.

Амедео отчаянно разыскивает ее повсюду, но скорее от ревности и досады, нежели потому, что все еще влюблен. Глубокой ночью, в военное время он рыщет по Монмартру, в надежде застать беглянку врывается к Сюзанне Валадон, вдребезги пьяный, с литровой бутылью спиртного под мышкой, и затевает с ней разговор об Утрилло.

Затем настает черед Андре Сальмона организовывать выставку: с 16 по 31 июля он устраивает в «Салоне д’Антен, 26» (на улице д’Антен) гигантскую экспозицию «Современное искусство во Франции», ему помогает живший в этом доме Поль Пуаре. Каталог представляет впечатляющий перечень известных в то время имен художников-авангардистов. На стенах — сто шестьдесят шесть работ. Пятьдесят два имени, среди которых Джорджо де Кирико, Андре Дерен, Кес Ван Донген, Рауль Дюфи, Роже де Ла Френе, Отон Фриз, Макс Жакоб, Моисей Кислинг, Фернан Леже, Андре Лот, Маревна, Анри Матисс, Ханна Орлова, Ортис де Сарате, Жорж Руо, Джино Северини, Мария Васильева. И гвоздь программы — «Девушки из Авиньона», революционная вещь, которую Пикассо впервые выставляет на обозрение публики. Модильяни представлен здесь тремя портретами.

Если художник Роже Биссьер поздравляет Андре Сальмона с тем, что тот организовал такую цельную по замыслу выставку и сделал это на высоком уровне, то пресса, по обыкновению, показывает зубы. Напирая в особенности на Пикассо, «Кри де Пари» замечает, что кубисты, не соблаговолив дождаться хотя бы окончания войны, уже спешат возобновить атаку на здравый смысл. В другом журнале, а именно в «Красном колпаке», вклад Амедео в экспозицию расценивается как грубая шутка.

Поэты и музыканты не остаются в стороне. У них появилась возможность по утрам и вечерам устраивать литературные посиделки в помещении этой выставки. Так, Макс Жакоб на вечере 21 июля читает отрывки из своего «Христа на Монпарнасе», а Беатриса Хестингс — пятую главу «Минни Пинникин»1 — той самой пресловутой книги, где она обещала поведать историю своего романа с Моди. Соответственно под именами двух ее персонажей — Минни Пинникин и Пинариуса — подразумеваются Беатриса и Амедео.

Этот необычный вечер закончился обедом у Марии Васильевой. Аурелия у себя за занавеской хлопотала, готовя на двухконфорочной маленькой плите бульон, мясо с овощным гарниром, салат и десерт. За обеденным столом Марии могли одновременно уместиться человек сорок пять, и каждому из них эта трапеза обходилась не дороже чем в 65 сантимов. С тех, кому хотелось также и вина, взимали еще 10 сантимов.

В числе любовных приключений, пережитых Амедео после ухода Беатрисы, надобно особо отметить Симону Тиру, красивую уроженку Квебека, которую он встретил в «Ротонде» однажды вечером, когда Беатриса внезапно появилась там в компании Альфредо Пина. При виде их Модильяни впал в мрачную ярость. Последовало бурное столкновение, в ходе которого у бедной Симоны была рассечена бровь: ее поранило осколком — Амедео разбил бутылку, шарахнув об стол.

Симона была робкой, тихой девушкой из хорошей семьи, любила музыку, играла на фортепьяно. Подобно Амедео больная туберкулезом, она приехала в Париж учиться на врача, но очень скоро забросила занятия медициной, чтобы примкнуть к пленившей ее монпарнасской богеме. Жила она на деньги, присылаемые родителями, и тратила их, не считая. Немного попозировав Амедео, она влюбилась до безумия, хотя он и слышать об этом не хотел. Но она буквально вцепилась в него, следуя за ним, как тень, и, когда он напивался, не раз бралась проводить его до дому, позаботиться о нем, так что, по остроумному выражению иллюстратора Роджера Уайльда, поскольку ей приходилось укладывать Модильяни в постель, дело кончалось тем, что она и сама ложилась с ним. Когда выяснилось, что Симона забеременела, Амедео продолжал обходиться с ней пренебрежительно, говорил, что больше не желает видеть, как она хвостом таскается за ним, категорически отказывался считаться с ее беременностью, утверждая, что ребенок вообще не от него. И жаловался приятелям:

— Эта мокрая курица мне просто обрыдла...

С 19 ноября до 5 декабря в просторной мастерской швейцарского художника Эмиля Лежёна, расположенной в глубине двора на первом этаже дома номер 6 по улице Гюйгенса, возле ее пересечения с улицей Вавен, проходит целая серия литературных и художественных вечеров и утренников под названием «Лира и Палитра», которой предстоит вызвать немалый резонанс.

В воскресенье 19 ноября, в два часа дня, «Лира и Палитра» открывает первую экспозицию, представляя пятерых художников: Кислинга, Матисса, Модильяни, Ортиса де Сарате, Пикассо, — а в три часа устраивает маленькое представление «Музыкальное мгновение» на музыку Эрика Саги. Участие таких признанных мэтров авангарда, как Пикассо и Матисс, делает выставку столь престижной, что отголоски произведенного ею шума вскоре долетят аж до Франкфурта и Стокгольма. Амедео выставляет четырнадцать полотен и несколько рисунков, Пикассо — две картины, Матисс — всего один рисунок. В числе африканских масок и скульптур там фигурируют также двадцать пять образчиков, предоставленных Полем Гийомом, — это поистине первый случай, когда публике демонстрируют изваяния и культовые предметы из Африки и Океании уже не только в качестве этнографических диковин, как в музее Трокадеро.

Среди полотен Амедео — «Прелестная хозяюшка», «Мадам Помпадур», «Супружеская чета» и портрет Моисея Кислинга. Работы Пикассо в экспозиции представлены мало, однако «Кри де Пари» все равно называет ее «салоном кубистов». Критик Луи Воксель с большим интересом воспринимает новую манеру Модильяни, удлиняющего и стилизующего изображаемые лица. А журнал «ЗИК» («Звуки, Идеи, Краски») находит открывшуюся панораму современного искусства весьма примечательной.

К той же выставке был приурочен литературный вечер, состоявшийся 26 ноября. Согласно программе, с чтением своих произведений должны были выступить поэты Блез Сандрар, Жан Кокто, Пьер Реверди, Андре Сальмон, Макс Жакоб и Гийом Аполлинер. Но у Гийома, который после осколочного ранения все еще носил повязку на голове, внезапно разыгралась такая мигрень, что декламировать стихи он не смог. Жан Кокто прочел его «Печаль звезды» вместо автора, отчего символический смысл этой вещи стал волнующим, как никогда. Портрет Гийома Амедео написал именно в тот вечер.

В 1916 году Кокто служит санитаром в Ньивпорте, что в Бельгии. Получив увольнительную и приехав в Париж, он курсирует между левобережной богемой и салоном своей приятельницы Анны де Ноайль, графини и поэтессы, которую объявляет «более изысканной, чем Ронсар, более благородной, чем Расин, более великолепной, чем Виктор Гюго», а также вместе с Блезом Сандраром к вящему собственному удовольствию возобновляет свои монпарнасские вечера, причем они становятся все более популярными. Этим собраниям мы обязаны несколькими страницами, которые надобно признать самым прекрасным из всего, что когда-либо было написано об Амедео.

«Рисунок Модильяни — верх изящества. Он был нашим аристократом. Его линия, зачастую такая бледная, что кажется призраком линии, никогда не вляпается в кляксу. Она ускользает от этого с ловкостью сиамской кошки. Модильяни не вытягивает лиц, не выявляет их асимметрию, не выкалывает им один глаз, не удлиняет шеи. Все это само собой складывается в его сознании. Такими он рисовал нас, примостившись за столиком в "Ротонде", такими он нас судил, ощущал, любил или спорил с нами. Его рисунок — это беззвучный разговор».

Помимо вечеров, посвященных поэзии, «Лира и Палитра» организует сольные концерты, где можно послушать интерпретации каталанского пианиста Рикардо Виньеса, играющего в четыре руки с Эриком Сати «В костюме лошади, или Три пьесы в форме груши». Во время одного из своих вечеров Кокто предлагает Эрику Сати переработать «Пьесы в форме груши», сделав из них балет. Композитор отказывается, зато год спустя он согласится написать музыку к «Параду» — другому балету, придуманному Кокто для русской труппы Дягилева, с которым он сотрудничает с 1909 года.

Что до Амедео, он по-прежнему накоротке с музыкой, литературой, поэзией. Вечно таскает в кармане то Ронсара, то Малларме, то Бодлера, то Бергсона, Лотреамона или «Этику» Спинозы. Он разукрашивает надписями и рисунками партитуры музыкальных вечеров с тем же азартом, как некогда в Венеции — оперные либретто. На партитуре Эрика Сати он пишет своим друзьям, чете Кислингов: «Carissimo, la musica un pensiero2, что, овладев моими помыслами, пребудет со мной навсегда». Во славу музыкального искусства он разрисовывает для Парижских вечеров нотную тетрадь.

Марике Ривере, дочери Диего и Маревны, запомнились материнские рассказы о вечерах на улице Гюйгенса. Там перебывали все люди искусства, вдохновленные тем, что авангард так громко заявляет о себе, но ее родители вместе с Амедео и Максом Жакобом на исходе очередного вечера частенько отправлялись на монпарнасское кладбище, чтобы закончить день среди его тишины. Экспедиция не из легких. Поскольку массивные ворота были неприступны, оставалось только забираться на кладбищенскую ограду и спрыгивать с этой высокой стены по ту ее сторону. Диего, мужчина крупный и плечистый, по части ловкости никак не мог тягаться с Модильяни. Чтобы подсадить его на верх старинной стены, требовалось не менее трех человек, а он тем временем еще изрыгал по-испански самые непотребные ругательства. Когда трое спутников присоединялись к нему, компания пускалась на поиски могилы, достаточно обширной, чтобы на ней уместился зад Диего. Там они садились, беседовали, читали стихи или, умолкнув, наслаждались сближающей тишиной и покоем ночи.

Амедео написал с Диего два портрета маслом и сделал несколько рисунков тушью, изображающих Марев-ну: один на листе нотной бумаги, другой — с цветным платком на голове и дарственной подписью «Мане», а еще — в шляпе Диего и пиджаке с его же плеча.

В конце года Мария Васильева и Макс Жакоб затеяли большой праздничный прием в честь возвращения Жоржа Брака, демобилизованного после долгого лечения, и Фернана Леже. В обеденном зале, где распорядителем всей церемонии был Пикассо, стоял с большим тщанием накрытый стол, на черной скатерти которого алели бумажные салфетки. Запаслись хорошим вином. Кроме Макса Жакоба, Пикассо, Фернана Леже и четы Брак — Жоржа и Марсель, были приглашены Анри Матисс, Блез Сандрар, Хуан Грис и Вальтер Хальворсен — художник-норвежец, который после войны станет торговцем картинами.

Поскольку Беатриса Хестингс и «тень Родена» заявили о своем намерении участвовать в празднике, Мария попросила Амедео не приходить, опасаясь его реакции. Чтобы поступить так, надо было сильно недооценивать его склонность к провокациям и страдать недостатком психологического чутья. Уж лучше бы она вообще не заговаривала с ним об этом! Ведь не успели Мария с Матиссом приступить к разрезанию индейки, как Модильяни, незваный, ворвался в зал с целой бандой своих дружков и натурщиц. При виде такого наглого вторжения Беатриса подняла крик. Ее новый поклонник вытащил из кармана револьвер и прицелился в ливорнца. Вне себя от испуга, Мария Васильева бросилась к Пина и помешала ему выстрелить. Положим, все быстро смекнули, что перед ними просто разыгрывают балаган, скандал из опереточной мелодрамы, и вечер завершился чистосердечным общим весельем. Агрессивное фанфаронство самого кричащего толка было тогда в большой моде, подобные замашки стали всеобщим стилем поведения. Мария Васильева обессмертила эту сцену в одном из своих рисунков.

Вскоре после того Беатриса Хестингс окончательно исчезла из жизни Модильяни, равно как и вообще из парижской жизни: она возвратилась в Англию, где погрузилась в теософию, посвятила себя магии и снова вышла замуж за боксера — некоего Томпсона.

Полиция не раз угрожала закрыть столовую Васильевой, утверждая, что это притон шпионов и революционеров. Верно то, что Ленин и Троцкий наряду с прочими тоже бывали здесь, к тому же молва приписывала Марии связь с Троцким. Когда в 1918 году ее арестуют как русскую гражданку и заточат в Фонтенбло, в дело вмешается маршал Жоффр: он будет хлопотать об ее освобождении и с похвалой отзовется о ее деятельном человеколюбии.

Примечания

1. Рукопись этой новеллы, переведенной с английского на французский язык самой Беатрисой Хестингс, перепечатанная на машинке и местами правленная рукой Макса Жакоба, хранится в архивах Музея современного искусства Нью-Йорка. Намек на это сочинение находим в сохранившемся «Наброске Минни Пинникин» («Sketch of Minnie Pinnikin»), выполненном Модильяни.

2. Бесценный друг, музыка — это то (ит.). (Примеч. переводчиков.)

Предыдущая страница К оглавлению Следующая страница

 
 
Яндекс.Метрика Главная Новости Обратная связь Ресурсы

© 2017 Модильяни.
При заимствовании информации с сайта ссылка на источник обязательна.